Двенадцатистишия (1989)










Синий закат

Синий закат поднимает ресницы, Рвется струна в запредельную боль; Спицы колес боевой колесницы Жгет в упоении ржавая моль. Списанный мир зарывается в ямбы В талой земле из непрожитых снов; Звездные игры неоновой лампы С радостью лгут за разбитым окном. Сложены крылья на стоптанной сцене, Ночь удивляется звону стекла; Стены немеют в предчувствии тени, Мчащей туда, где Четыре Орла.

Запретная тема

Запретные темы, запретные дни... Я больше не помню рифм. Они не приходят, приходят огни, И кружится белый гриф. Неверное рядом, неверное над, - За эти слова будут мстить. Весна на часах, за часами - она, Диктующая свой стиль. Об этом не пишут - об этом спят. В открытых глазах - стена. Не слово об этом, об этом не взгляд, - Лишь только она одна.

Усталый патефон

Усталый патефон запиливает вальс. Хромает старый сон, растоптанный по три. Игла летит в галоп, и ей себя не жаль. Дорожки нежных слов срываются на крик. И губы мчатся вслед нетронутым листам. Твой выдох на стекле рождает темный круг. В глазах гнездится стон свечи, что снилась нам, и царствует закон разъединенных рук. Сегодня рухнет год, отмерив свой предел, и что-то в нас уйдет за острие меча; и, вспомнив свой исток, неслышно, между дел, я оборву все то, что не успел начать.

Спрятанное проклятье

Ни что людское вам не чуждо? -- Какая ложь, помилуй бог. Ни что людское вам -- не нужно. Ничто людское -- вот ваш рок. Я буду спрятанным проклятьем -- изнемогая и любя, ворвусь в разжатые объятья и прокляну тогда себя, когда позволю встать над снами и прикажу кому-то пасть -- я прокляну, я проклинаю, я проклинаю эту власть.

Бездомное семя

Бездомное семя носило, носило... С ним ветер повенчан дождем и огнем. Под веками спрятаны тайные силы -- но веки навеки опутаны сном. Бездомное семя... в слепом откровеньи придумано солнце и выдуман свет. Но все же -- наощупь, по тем же ступеням свечой незажженною плавился след. Бездомное семя, и крылья -- обноски, и ветер не вечен, и семя пусто... Корнями впиваясь в прогнившие доски, оно прорастало могильным крестом.

Снег на ресницах

Ниже неба, выше моря, ближе смерти кто-то плачет, кто-то платит, кто-то терпит. Лекарь лечит, искалечив жажду стали; снег садится на ресницы и не тает. В снежной пене знак паденья ищет сокол: выше моря, ниже неба -- одиноко. Синей птице не разбиться, кинув танец: кто-то любит, кто-то губит, кто-то ставит. Губы тлеют суховеем над пустыней; что погасло, то напрасно, то остынет. То, что прочат, рвется в клочья, улетая; снег ложится на ресницы, но не тает.

Отворившаяся дверь

...и звук отворившейся двери не может к чему-то обязывать. В него можно только верить, его можно только праздновать. Сосчитаны наспех потери, и ждет наклоненная статуя: кто там, за этой дверью? -- с надеждою, или с расплатою? Ангелы, люди ли, звери? -- за этой стеной безглазою... И звук открываемой двери не может к чему-то обязывать.

Мимолетное мимолетье

Мимолетное мимолетье- шаг навстречу и взгляд вослед. Хлещут осени, словно плети, весны кружатся на стекле. Мимолетное мимолетье- то недвижно, то, как стрела. Я тебя не умел не встретить- ты меня не терять не смогла. В мимолетное мимолетье кто-то вычертил нашу нить: и пока не утихнет ветер, мне тебя не дано не хранить.

Иной мотив

Я выберу мотив -- иной, совсем иной -- ты только не грусти, не вспоминай о нас. Асфальт устанет ждать, пока утихнет зной; дожди придут опять, и смоют имена. Их слезы не о том, что было и ушло -- увянувшим листом отмечен календарь. Дождинки смотрят вкривь, не разбирая слов: исписан апокриф, хоть не прочтен букварь. Заряжен пистолет -- но дело не в виске. И день зажат в стволе, и спит в руке курок... Дождь не умел пройти и утонул в песке, но написал мотив влюбленных между строк.